История девочки из сожженной деревни
В юбилейный год cо дня Победы в Великой Отечественной войне «Лiдская газета» продолжает цикл материалов, рассказывающий об истории нашего края в военное время. Это совместный проект “Лiдскай газеты” и Лидского историко-художественного музея. Летопись мы начали воссоздавать, опираясь на воспоминания тех лидчан и жителей района, кто в годы Великой Отечественной войны был ребенком. Картину событий дополнят экспонаты музея и личные предметы, хранимые нашими земляками многие годы. Приглашаем лидчан, которые в те годы были совсем юными, позвонить в редакцию по номеру 52-32-87 и поделиться своими воспоминаниями на страницах издания.
Этот материал я написала не сразу. С последней нашей встречи с Ниной Павловной Гулицкой прошло уже немало времени, а строчки все не шли. Я несколько раз садилась за компьютер, прокручивала в памяти моменты нашего знакомства, ее рассказа – и ничего. Я не знала, как уложить в слова всю боль, весь ужас и всю жестокость случившегося с тогда еще совсем юной Ниной. Я и сейчас не знаю… Казалось бы, о Великой Отечественной войне столько всего написано, сказано, снято, но этого все равно становится недостаточно, когда встречаешься с людьми (нет, не жившими, а существовавшими в тот четырехлетний период). Особенно если эти люди – женщины. Мужчины обычно рассказывают, как сражались с врагом, как шли в бой, как теряли товарищей, как побеждали, – очень много действия и совсем мало эмоций. Ту гамму человеческих чувств, которая ускользнула от мужского внимания, охватила женская память. И оттого их рассказы больше напоминают некое откровение, сотканное из деталей, переживаний. В истории Нины Павловны Гулицкой тоже очень мало военного и специального, но так много человеческого и личного.
Во время нашей встречи Нина Павловна очень стеснялась, делала большие паузы, нервно теребила что-то в руках. Казалось, в эти минуты она мысленно задается вопросом: «А правильно ли делаю, что говорю на эту тему?»
– Я родом не из Лиды, хотя и прожила здесь большую часть своей жизни, – будто оправдывалась женщина. – Возможно, моя история не будет интересна местным жителям, но я очень хочу ею поделиться. Чтобы память жила… Не обо мне, а о 258 безжалостно сожженных 26 сентября 1942 года моих односельчанах, жителях деревни Большие Пруссы Копыльского района Минской области.
До войны деревня Большие Пруссы, откуда пенсионерка родом, была большой и многолюдной. Здесь проживало немало молодежи, причем большинство имело высшее образование. «Было даже три летчика, один из которых впоследствии стал Героем Советского Союза», – не без гордости отметила Нина Павловна.
Нина Павловна Гулицкая (справа) со своими внуками и мамой у отстроенного после войны родительского дома в деревне Большие Пруссы.
– В деревне было проведено радио, в каждом доме – своя радиоточка. Были у нас и свои школа, стадион, клуб, в который мы ходили поиграть в шахматы, домино или бильярд. По субботам в деревню Большие Пруссы приезжал «движок» (это такой установленный на специальной машине аппарат, который показывал кино). Оплачивал его колхоз, поэтому билеты никто не покупал. Помню, что накануне войны смотрели фильм «Чапаев»… Десятиклассники праздновали выпускной, – воскрешает в памяти кусочки мирной жизни моя собеседница.
А потом началась война. О ней жители деревни Большие Пруссы узнали по радио 23 июня 1941 года в 12 часов дня. Сообщал эту страшную новость нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов. И началась другая жизнь…
– Из нашей деревни в полицаи никто не пошел, – отмечает Нина Павловна Гулицкая факт, к которому она вернется только в конце своего рассказа. – Но перед войной к нашему колхозу присоединили соседний поселок. В нем было всего семь хат.Хозяин одной – по фамилии Леоненя – с первых же дней войны пошел служить полицаем к немцам.
…Было видно: вспоминать те события Нине Павловне очень тяжело. По ее щекам то и дело стекали слезы. И я понимала, ощущала, что слова не передают и тысячной доли того, что скрывает ее память...
– 22 июня мы смеялись в последний раз… Казалось, война забрала у нас все чувства, все эмоции. Оставила только страх, который потом тоже исчез. Не потому, что бояться было нечего, а потому, что это состояние стало для нас привычным, – рассказывает пенсионерка. – Знаете, от нашей деревни Копыль был всего в семи километрах. Там стояла виселица. И когда проводились карательные мероприятия (моя собеседница не сразу подобрала слово к тем зверствам, которые делали фашисты. – Прим. автора), людей сгоняли на это смотреть – в качестве предупреждения, если можно так сказать. Свидетелем одного из таких показательных мероприятий стал мой папа… Вы представляете, каково это видеть, как, к примеру, твоего знакомого, с которым ты еще вчера работал в поле, вешают?
Нина Павловна Гулицкая в молодые годы.
…Этот вопрос остался без ответа. Нина Павловна и не ждала его. Она уже прокручивала в памяти события самого страшного в ее жизни дня – 26 сентября 1942 года.
– Это была суббота, раннее утро, – начала моя собеседница. – Деревню разбудили топот лошадиных копыт и крики: «Немцы! Немцы!» Дело в том, что в это время лошадей на ночлег оставляли еще на пастбище. С ними оставались и мужчины, которые присматривали за табуном. Если бы не они, то вряд ли кому удалось бы тогда выжить… Так как наш дом стоял сразу возле леса, мы с отцом, братом и сестрой бросились туда. А мама осталась дома, чтобы выгнать скот. Мы видели, как наши односельчане бежали в направлении другой деревни. Но они не смогли там укрыться. Из-за большого тумана не было видно, но со всех сторон плотной цепью шли немцы. Они согнали всех обратно, кто сопротивлялся – расстреливали. Так наша деревня оказалась в оцеплении. Мне на тот момент было 14 лет.
Дальше рассказ Нины Павловны строился на воспоминаниях мамы, которая так и не успела покинуть родной дом.
– Разговаривать запрещалось, перемещаться можно было только по своему двору, – продолжала женщина. – Если кто-то ослушивался – стреляли. К обеду немцы стали сгонять весь скот на пастбище. Люди уже понимали: будут жечь дома – и стали выносить в сады и огороды то немногое, что можно было бы уберечь от пожара. Приехали еще две машины с немцами. Те были уже в другой форме – более темной. Они разошлись и стали по обе стороны деревни с автоматами. На какое-то время в Больших Пруссах наступила тишина... Потом людей начали сгонять в сарай, раздались выстрелы. Мама воспользовалась моментом и спряталась за пучками фасоли, которые сушились под крышей на бревнах у сарая. В своем укрытии она видела, как соседей погнали вдоль улицы. В наш дом немцы тоже зашли, выбили стекла, прошлись пулеметной очередью, но искать никого не стали. Может, посчитали, что расстреляли нас еще утром? Деревню начали жечь, одновременно «поливая» из огнеметов. Мама рассказывала, что, лежа под крышей, подумала: «Не убили, так сгорю». Дым валил такой, что она вынуждена была выйти из своего укрытия. Но так как немцы не могли близко подойти к дому, они этого не видели. Мама спряталась в кустах за сараем: легла, зажмурила глаза и решила, что уснула. Сколько так лежала, не помнит. Очнулась, когда услышала голоса: «Кто живой?» Обожженную, ее нашли партизаны.
– В лесу мы видели, как все горит, слышали крики людей, рев скота. Нельзя передать словами, насколько это душераздирающе. Меня и сейчас, когда все вспоминаю, будто выворачивает, – почти шепотом продолжала Нина Павловна. – Невозможно описать и что увидели мы, когда вернулись в деревню. А запах! Запах гари, смешанный с запахом горелых людских тел... Даже после войны, если что-то подгорало на плите, меня бросало в панику.
В живых из сожженных 26 сентября 1942 года остались еще две женщины – Мария Кот и Екатерина Всыдила, – а также двое раненых мальчишек – Гриша и Жора. Их самолетом отправили на лечение в Москву. После войны оба получили высшее образование. «Знаю, что Гриша остался в Москве. Все его родные погибли в годы войны. Жора переехал в Минск», – говорит Нина Гулицкая.
– Знаете, до войны в нашей деревне жили три коммуниста, – вернулась воспоминаниями в мирное время Нина Павловна. – Серафима Мороз была одной из них. Несмотря на то что женщина была малограмотная, местные жители уважали ее за честность, ответственность, справедливость. Даже избрали председателем колхоза. В конце 41-го к ее дому на мотоциклах приехали немцы с овчарками. С ними был и тот самый полицай Леоненя. Именно он и указал номер хаты Серафимы. Ее забрали. Что сталось с ней дальше, неизвестно. Среди повешенных в Копыле ее не было. После освобождения Беларуси в Большие Пруссы приехали ее дети – всего их было шестеро. Старший сын до войны окончил морское училище и воевал во флоте, остальные партизанили. Все выжили. Они поклялись найти полицая Леоненю, чтобы он понес наказание. Я уже училась в медицинском институте в Гродно, когда узнала, что его все-таки арестовали. Представляете, он работал директором завода в Калининграде, правда, под чужой фамилией. На суд были приглашены две выжившие женщины из нашей деревни, они его и опознали. Так была восстановлена справедливость.
Нина Павловна вспомнила также, что после освобождения проведать родителей приезжал сын полицая Леонени. Во время войны он защищал Родину и дослужился до звания майора. Когда же узнал, чем занимался отец, долго не мог прийти в себя, все ходил, плакал, а потом уехал, сказав, что отказывается от него. Больше сына Леонени никто не видел.
…В этот момент я подумала: «Какой странный, парадоксальный и не вмещающийся в понимание нормального человека факт: по одну сторону – отец, который убивает, по другую – сын, который ценой собственной жизни защищает людей от пули своего же отца. А сколько их, таких Леонень, остались безнаказанными? И сколько их, таких сыновей, которые всю жизнь вынуждены нести бремя родителей-палачей?»
После войны Нина Павловна окончила школу, поступила в Гродненский медицинский институт, по распределению попала в Лиду. Свой трудовой путь начинала терапевтом в местной больнице, затем работала заведующей инфекционным отделением, после – заведующей детским отделением. В районной поликлинике при ее участии были организованы инфекционный и подростковый кабинеты. 18 лет проработала в военкомате на призывной комиссии. Это все, что Нина Павловна рассказала про свою послевоенную жизнь.
– В нашей деревне был установлен мемориальный комплекс в память о тех, кого так безжалостно уничтожили каратели, – уже прощаясь, сказала моя собеседница. – 26 сентября здесь проходят митинги-реквиемы. Раньше мы каждый год в этот день собирались в родительском доме (после войны отец заново его построил), сначала с детьми, потом – с внуками. Я и сейчас стараюсь туда ездить, хотя ни отца, ни мамы уже нет в живых. Сердце требует… Последний раз была в 2012 году.
…Какой мерой измерить горе ребенка, пережившего войну? Нет такой. А ведь таких, как Нина Павловна Гулицкая, – детей, обожженных войной, – были тысячи, миллионы. То, что они запомнили, вынесли из смертельного ада, сегодня должно стать духовным опытом, который мы, рожденные в то время, когда успели зарасти партизанские окопы, солдатские траншеи, не вправе растаптывать и забывать. Потому что все пережитое ими – великая жертва, принесенная на алтарь Победы, и бессмертный подвиг, всю глубину которых мы никогда не сможем постичь.
